МАКС ЯМСКИЙ.

ИСТОРИЯ БАЙКАЛЬСКОЙ НЕРПЫ

Опять вокзал.
Закрыл глаза.
Представил дом.
Сквозь поезда
Елозит голос,
Что знаком
С пелёнок...
Я вновь ребёнок,
И за окном барака,
Грохот тяжёлого металла,
Надрыв сигнальных голосов,
Невнятных слов сквозь бой составов и гудков...
У станции две линии канона,
Ты либо мимо,
Либо часть перрона,
Но как же хочется хотя-б глазком
Увидеть, что там за другим холмом.
И мы бежим,
Всю жизнь,
В конец,
Где каждому свой холм...

Ещё не скоро
Дальний,
Скорый,
И я как раньше не готовый,
К знакомым до тошноты оковам,
К ссорам за место поудобней вне утробы...
Работа - дом - работа, и ничего другого,
А так хотелось к морю, просто, без чисел и паролей,
Без пьяной хвори мозга и бытовой агонии,
И после сорока быть в форме,
И у родных всё в норме,
И есть что вспомнить
На перроне...

Ну вот - пора,
Хоть времени так мало,
Не стоит забывать о главном -
Дом там, где мысли,
Родина, где мама!

Апрель 2026

Прослушать аудиоверсию ИИ 🔊

Дай, Боже, мне сил, молю,
Я устал не видеть дорогу,
Как слепец безголосый вОю
Про себя, про свою безнадёгу,
Про забытую всуе мечту -
Стать хорошим...
А кем? - Не помню...
Мой корабль ржавеет в порту,
Без команды и выхода к морю.
Капитан давно сгинул в плену
Своих страхов к морскому бою.
Даже тьма тянет мир ко дну,
Только я не веду за собою...

Дай терпения, Боже, принять
Серую тягость вечных приливов,
Что каждое утро точат любя,
Как палачи топоры, - кропотливо.
Дай мне энергию, - преодолеть,
Жажду свободы и голод счастья.
Дай мне, Боже, поверить в людей,
Что обманчивы изначально...

Дай, Боже, мне выстоять
И отчалить от пристани,
Дай, Боже, мне искренне
Не утонуть бессмысленно,
Дай, Боже, мне жизни, дай, Боже...

Март 2026

Прослушать аудиоверсию ИИ 🔊

Не верить больше твоим песням,
Не танцевать в твоих руках,
Кружась юлой в садах небесных, -
Реальность с разумом твердят.

Не грезить больше счастьем легким,
Не мчаться на излом стремглав,
И не кричать навзрыд зароки -
Мне шепчут опыт, черт и страх.

Не нужно больше быть хорошим,
Не важно, как ты сердцем чист:
Не заработать добром гроши,
И не купить за правду жизнь...

Не будет больше в твоем доме,
Не только пламенных речей,
Но и всей этой б***ской боли,
Что мучает изо дня в день.

Не раз за разом на плетень,
Не в омут с головой на плаху -
Мне все кричат: - "Топтать тебя как тень! "
А я люблю тебя, моя измятая рубаха!

Февраль 2026

Прослушать аудиоверсию ИИ 🔊

За пазухой - кусочек Родины,
Каменная флешка памяти.
На каждой грани - сколами
Молитвы - песни клятвами,
Из рифм, как детство голое,
Из шрамов парты матами,
Из солода креплённого,
Да "Невскими" затягами.

На каждой грани острой -
Засечки быстрой юности,
Изломы жизни взрослой,
Грехи по синей глупости,
Забвение без совести,
Подставы и предательства.
На каждой грани - слёзы
И грязь от ног товарища,
От мальчика с глазами -
Мутными стекляшками,
Что в точности такой же,
Как все за гаражами...

На каждой грани - пОтом
Партак с мечтой на счастье,
Клеймо на грудь свободой,
По беспризорной масти.
На каждой грани чёрной
Блестит, пускай не ярко,
Свет гордо одинокий,
Надежды луч из мрака.
Зовёт - туда, где мамка,
На кухоньке в два метра,
Печёт со мною сладкий
Пирог, черёмуховый в клетку...

За пазухой, где сердце - уголёк,
Сберёг его, как небо - Солнце,
Пусть обжигает память смысл строк,
Он греет душу, что когда-то мёрзла.
Пусть жаром выжигает соль,
Пусть пламенем сжигает годы.
Он мне напоминает об ином -
Какой,
Мы с Черема,
Породы.

Январь 2026

Прослушать аудиоверсию ИИ 🔊

Я снова начал видеть сны -
Реакция души в эфирной коме,
Предчувствие её: что наконец-то сочтены,
На счетах кармы психологические боли,
Искуплены ошибки и грехи,
Омыты раны концентратом соли.
Надежда на благой итог пути
Теперь внутри, и летаргия на исходе.

Я снова начал видеть сны,
Как в детстве, как в родном начале,
Когда преобладали в доме солнечные дни
И мамины глаза не видели большой печали.
И мир простой: мечтай, лети
За горизонты мирозданий,
Встречай с рассветом парусные корабли
С поклажами божественных скрижалей.

Я снова начал видеть сны,
Надеюсь, в этот раз надолго.
Ведь сны - воображение души.
Чем ярче сон,
Тем крепче любовь Бога.

Январь 2026

Прослушать аудиоверсию ИИ 🔊

Зачем?
Зачем вы меня пОдняли,
Несчастного человека,
Сны мои тёплые Отняли,
Заставив надеть всё это?
Сами бы пошли в этой шапке,
В этих валенках "современных"?
По морозу? По льду? Навряд ли!
А дитЯ своё рОдное - в пекло!
На растерзание чужим женщинам,
На пытки манкой с комочками,
Эх, родители, что вы наделали?!
Сдали в плен своего ребёночка...

Хорошо!
Хорошо, я возьму себя в руки,
Вытру слёзы и губы "сдую",
Достойно приму эти муки,
Но предательства не забуду!
И с товарищами по несчастью,
Воткнём свои ножки в сандалии,
Чтоб в холодном, вражеском саде,
Ни сдаться, ни сгинуть в печали!
Мы свободы с честью дождёмся,
Не пророним ни слова о мести,
В отчий дом до темнА вернёмся,
Только попробуйте, опоздайте!

Март 2026

Прослушать аудиоверсию ИИ 🔊

Томас Авиатор.

Сегодня ровно полтора года со дня рождения Томаса, кота шотландской прямоухой породы, окрасом серебристая шиншилла. В отличие от своих трёх братьев и сестры, он родился совершенно белым, ни одного пятнышка, только розовые пяточки и чёрный носик на миленькой, новорожденной мордашке. Первые несколько дней он, как и остальные котята, познавал мир вокруг материнского лона. Но как только открылись глаза и устойчивость в ногах обрела постоянство, Томас показал себя во всей красе. Показал свой шотландский нрав и цыганскую прыть. И не удивительно. Ведь Томас - потомок свободных кошек шотландских цыган, живших в конце девятнадцатого, начале двадцатого, веков, в Британском Бирмингеме. Его предки были выведены и использовались в качестве мягких комочков для успокоения расшатанных нервов, в семье Шелби, одной из самых жестоких и влиятельных гангстерских банд того времени.

Поведение и вид маленького Томаса напрочь отбивали желание заводить котов этой породы. Надменный красавчик не знающий никаких чувств, кроме любви к себе. Он сплотил вокруг себя и подчинил своей воли братьев и сестру. Чем собственно и заслужил славу маленькой криминально-пушистой жопки.
Банда мелких пушистиков, во главе с беспощадным и хладнокровным блондином с голубыми глазками, взяли под жесткий контроль холодильник, туалет и диван. Любой посетитель данных мест обязан был платить дань милым бандюганам. За дань принималось всё - еда, обнимашки, обои, шторы, горшки с цветами, бешеные игры с разными предметами быта и даже поцелуи бедных кожаных хозяев. Жилище погрязло в мелкой шерсти. Она была повсюду. Казалось даже воздух становился плотнее и хрустящее, когда в комнату вырвалась когтистая шайка.

Целый месяц Томас наводил милый ужас на относительно тихий Ангарск. С каждым днём усиливал своё влияние, отбирал метр за метром жилой площади в свои владения и проникал в глубину сердец кожаных, своей красотой. Возможно это безобразие никогда не прекратилось бы, и мы не узнали бы этой истории, если бы ни один судьбоносный случай. Случай, решивший судьбу Томаса и всего мира, вертящегося вокруг его белого хвостика.

В конце марта, когда Томасу исполнился месяц, его сестру повезли свататься к одному известному, в узких кошачьих кругах, авторитету в Новоленино. Томас естественно поехал с сестрой, дабы отдать дань уважения новоленинскому клану и проконтролировать сделку. Тогда-то он и попался врасплох.

Ничего не подозревающего главаря мурлыкающего опг вынесли, якобы подышать, на свежий воздух. В мгновение, его и его кожаную прислугу, окружили представители Авиастроительного городка. Путём разных физических махинаций, Томаса взяла в крепкие объятия, новоиспеченная кожаная хозяйка и с тех пор не отпускала.

Томас оказался в непривычной для себя обстановке. Один, без своей банды, без своих владений, без понимания как жить и что делать дальше.

Авиастроительная встретила растерянного Томаса с огромной любовью. Это была другая, чуждая ему жизнь. Большая старинная сталинка, кожаная восьмидесяти пяти летняя бабушка, двенадцатилетний подросток и двое странных разнополых существ. Новая еда, новый туалет, новый холодильник и занятый диван. Томас впал в уныние. Но уныние было не долгим, ведь лидерский нрав, самолюбие и криминальное прошлое никуда не делось. Спустя пару дней горевания, Томас взял себя в пушистые лапки и начал новую компанию завоевания человеческих душ. На этот раз, учитывая особенность места пребывания, он подчинил себе не только местных жильцов, но и их приходящих родственников. Дань полилась рекой. Подношения пушистой жопке исчислялись уже не детскими подачками, а десятками и даже сотнями единиц всяких разных драгоценных реликвий. Под контролем Томаса вместо двух ангарских комнатушек и убогого холодильника оказался весь второй Иркутск и часть Лисихи.

Спустя полтора года криминально-пушистый авторитет Томас, пушистик-царапка, продолжает свои завоевания. И как говорят местные кожаные, останавливаться не собирается. Его окрас стал более шиншиллистым, хвост пушистее, глаза голубее, а нрав ещё более эгоистичным. Теперь Томас не просто пушистый бандюган из Ангарска, теперь он Томас Авиатор, гроза иркутских мух и единственный властелин его кожаных владельцев.

Июль 2025г.

Двадцать третий день рождения начался как самый обычный, ничем непримечательный, морозный, зимний день...

Мне всегда с трудом вспоминается что-либо из прошлой жизни, и этот случай не исключение...

Не помню вкусов и запахов того утра, не помню звуков пробуждения дня, не помню фрагментов пути на работу, не помню практически ничего, кроме яркого солнца в глаза, пробивающегося сквозь ветви сосен, в городской Черемховской роще.
Изо дня в день, практически без выходных, на протяжении тринадцати лет, мой путь на работу был дорогой в театр, по началу просто Черемховский драматический, а после две тысячи одиннадцатого, Черемховский драматический театр имени Владимира Павловича Гуркина...

Не люблю свои дни рождения, точнее, не любил. Не нравилось мне это ощущение, ощущение некого стыда, стыда за своё существование, стыда за своё рождение, стыда за своё предназначение. Мне было не приятно, когда меня поздравляли посторонние мне люди, когда говорили свои пожелания, пусть даже искренние, когда делали комплементы и особенно подарки. Я чувствовал себя должным всем и всям, не достойным внимания и уж тем более лицемерия, которое просачивалось сквозь натянутые улыбки поздравляющих, по крайней мере мне так казалось. Я чувствовал себя виноватым в том, что этим людям пришлось пропустить через себя факт моего рождения, подумать обо мне и произнести якобы приятные для меня слова...
Да, психологическая незрелость и душевное заточение ещё долгие годы мешало мне наслаждаться времяпровождением в этом мире. Но тогда, в две тысячи девятом, жить в нём было больно, тяжело и страшно.

Выкурив сигарету "чёрного Петра" на крыльце служебного входа театра, я быстро зашёл в дверь, чтобы опередить все страхи, что постоянно были со мной, особенно в дни, когда мне суждено было много общаться с малознакомыми мне людьми, да ещё и в трезвом состоянии...
Быстро, почти бегом я приблизился к вахте...
Вахтой назывался обычный, светло-коричневый офисный стол, с важной информацией о номерах кабинетов и телефонов служителей черемховской Мельпомены. Информация эта была покрыта листом стекла, чтобы неизменная информация хранилась неизменяемой. В углу стола, старый компьютерный монитор с трансляцией камер видеонаблюдения, стоявший на возвышенности из блока управления камерами. Над монитором металлический ящик с подписанными ключами, согласно неизменной информации под стеклом. Неизменную информацию всегда скрывал журнал, служивший главным документом для отметок, проходивших мимо вахты, работников театра, с датой, временем и ФИО, точнее ФИ потому, что О не влезало в рукописную таблицу. Рядом с журналом - линейка, чаще всего из прозрачного пластика, хорошо прокрашенная с одной стороны, по грани, синими чернилами. Внутри журнала ручка для заполнения этого самого журнала, иногда даже две, на случай если у первой, внезапно закончатся чернила.
И Вахтёр.
Вахтёров в театре обычно было трое. Работали они посменно. Как именно, я не знаю, никогда это не было мне интересно…
Честно говоря, не помню кто был в тот день вахтёром...
Чаще всего я старался не задерживаться на вахте, старался сделать вид сильно опаздывающей "деловой колбасы", быстро расписаться и удалиться почти бегом по коричневым ступеням служебной лестницы на третий этаж в триста шестой кабинет, бутафорский, ну или в триста одиннадцатый - в простонародье спортзал, а для нас, бутафоров, это был цех для изготовления больших элементов декораций, курилка и дискуссионная арена...
Но в этот раз, вахтер произнёс слова, которые не хочет услышать ни один опаздывающий на работу, театральный рабочий -
- Вас срочно вызывает режиссёр!

Репетиция уже как полчаса в разгаре... Я бегу в бутафорский, кидаю снятый по пути пуховик на деревянную лавку, стоявшую в тот день у двери в цехе и быстрым шагом, стараясь успокоить себя не думая ни о чем, спускаюсь на репетицию.
В тамбуре первого служебного выхода, перед шторой в зрительный зал, я остановился, перевёл дыхание и стремительно ворвался в сияющую неизбежность, да так, что когда распахивал штору, чуть не оторвал её, звук был громкий, все кто был в зале обернулись, кто-то неодобрительно покачал головой, кто-то пшикнул, даже некоторые актёры не участвовавшие в репетируемой сцене отвлеклись на меня. Я немного сконфузился от этого неприятного момента, чуть нагнулся, но продолжил своё стремительное движение. Так делают многие, нагибаются, когда идут по зрительному залу. Это происходит в основном с теми, кто очень сильно уважает, но пока ещё не очень сильно понимает специфику театрального производства. Как будто пройдя выпрямившись, ты отвлечешь актёров, перетянешь на себя внимание, и все прожектора и взоры устремятся на тебя, нагло идущего по зрительному залу во время репетиции.
Тогда, именно так всё и произошло. Почти все кто был в зале, на сцене, за кулисами, заметили меня, даже Джоник из световой рубки вылез в пол туловища, чтобы посмотреть на меня быстро идущего, полусогнутого, немного шатающегося, к сцене.
Не заметили только те, кто был погружен всецело в действо, несколько актёров, участвовавших в репетируемой сцене и режиссёр.

Владимир Павлович, еле помещавшийся в зрительное кресло, восседал с абсолютно ровной спиной, посередине первого ряда. Перед ним, практически между его больших ног, стоял маленький, круглый, одноногий столик (участник почти всех репетиций черемховского театра, того временного периода), на столике находились разные небольшие предметы, ручка, пьеса, зажигалка, уже на половину полная стеклянная пепельница, вроде бы фарфоровая, достаточно большая, светлая кружка, наверное с кофе, и возможно ещё что-то, что я не успел разглядеть...
Подойдя к первому ряду я выпрямился. Кивнув, поздоровался с реквизитором Ниной Феофановной, сидевшей на втором ряду с края. Следом обернувшись на сцену, кивнул всем там находившемся, не дожидаясь ответа, обернулся на режиссёра, в надежде, что он укажет, что делать дальше, присесть рядом и выслушать необходимые поручения, или идти на сцену и там уже получить задание...
В метаниях с киваниями, я не заметно для себя оказался у режиссёрского столика, так близко, что даже пришлось сделать пол шага назад, чтобы нечаянно ничего на нём не перевернуть.
Владимир Павлович не отрываясь от репетиционного процесса, максимально погружённый всем своим огромным существом в происходящее на сцене, как будто пытаясь помочь актёрам своими полу движениями, мимикой, энергией, краем глаза всё-таки увидел меня, сделал затяжку сигаретой, не торопясь положил сигарету в пепельницу, протянул руку ко мне. Я естественно протянул свою. Большая теплая ладонь Владимира Павловича крепко обхватила мою маленькую ручку. Вторая рука Владимира Павловича, до этого момента жестикулирующая под музыку разговоров на сцене, что-то взяла со столика и понесла в мою сторону. Я уже было хотел прекратить приветствие и взять это что-то правой рукой, но рука Владимира Павловича сильнее сдавила её и я протянул левую.
И тут, Владимир Павлович отвлёкся от сцены и всей своей солнечной энергией устремился на меня. Смотря мне в глаза, немного сдвинув своё огромное тело в мою сторону, сжал мою руку ещё сильнее. К этому моменту я уже взял из его левой руки что-то небольшое, прямоугольное, похожее на футляр градусника, своей левой рукой. Владимир Павлович освободившейся рукой обхватил наши крепко сжатые руки и покачивая ими вверх-вниз, зажмурившись, кивнул несколько раз головой.
И тогда до меня дошло - это поздравление с Днём моего рождения. Радость окутала меня с головы до кончиков ног, я не знал, что делать, я просто смотрел на кивающего Владимира Павловича, и светился от счастья. Он молчал, но его взгляд, его движения говорили со мной, говорили на каком-то другом, незнакомом мне языке. Внутренне я чувствовал, что понимаю его, понимаю на уровне души, но мозгом я до сих пор не знаю, что мне тогда сказал Владимир Павлович.
Дальше всё как во сне...
Не помню вообще ничего...
Помню только солнце, счастье и радость...

С того дня прошло почти шестнадцать лет.
Но два вопроса, которые тогда зародились, до сих пор крутятся в моей, уже седеющей, голове:
- Как Владимир Павлович Гуркин, всемирно известный драматург, актёр, режиссёр, мог узнать, что тридцатого января будет День рождения, у практически незнакомого ему, обычного бутафора из провинции, Максима Сергеевича Якимова, ведь даже люди, с которыми Максим работал уже несколько лет не знали когда этот день?
- И зачем, маленькому, ничем непримечательному человечку с обреченной судьбой, огромный, светлый человек, уважаемый в высоких кругах, подарил ручку, ручку в красивом чёрном футляре, напоминающем футляр градусника?

Ноябрь 2024г.

В поезде скучно, но не так скучно, как бывает дома. Скучно, без усталости от быта, без злобы на себя, без особых семейных переживаний, без неинтересных занятий. Скучно по странному, скучно с оттенком надежды и небольшого страха, с волнением и трепетом к будущему. Здесь, в движении, время будто останавливается.
Любые действия в поезде носят исключительно человекофизиологические черты, поесть, поспать, сходить в туалет и следить чтобы ничего не украли.
Чтобы поесть, нужно всегда уловить момент когда пассажир снизу, ведь ты всегда едешь на верхней боковушке, либо выйдет на своей станции, либо сам, соберёт своё лежачее место в сидячее, и сядет перекусить. Первое всегда лучше второго, ведь есть за одним столом с незнакомым человеком доширак не очень приятное свидание, даже если это милая бабуля, которая хочет тебя подкормить конфетками.
Поезд место для самоосознания и мастерская мыслей, со станками для оттачивания и производства своих, зачастую наивных и хрупких мечт.
Для кого то здесь легко знакомиться и общаться, но не для нас с тобой, мы держимся особняком среди этих позитивных путешественников. Своим видом показывая, что для нас это мероприятие, или временная необходимость, и мы просто вынуждены были сесть в поезд, в плацкарт, на верхнюю боковушку потому что внезапно сломался личный лимузин и личный водитель ушел в запой. Или мы, такие интроверты, что специально выбрали самое дальнее от всех место, даже если это нижнее, дорогое.
Поезд это колыбель из детства, которая стала реальностью. Как это бывает по обыкновению, то что ты представлял в детстве, по взрослению принимает довольно грубые материальные черты и несёт предельную практичность. Так и поезд, когда-то воздушная стихия уносящая тебя в дали, в неведомые уголки вселенной, в причудливые миры твоих мыслей, теперь всего лишь большая металлическая машина на электрическом ходу, перемещающая стареющие биологические тела из точки на нарисованной карте в другую нарисованную точку на той же карте. Но! Если ребёнок, или не повзрослевший взрослый, объединит здесь одно с другим, воздушную стихию и электрический ход, он обязательно испытает эмоциональный бросок в будущее, причём из материального поверхностного мира в глубинный психоэнергетический.
Вот лежит человек на верхней боковушке, делает вид, что спит, а в голове его происходит интересное. Вот он в недалеком будущем, на перроне, и его никто не встречает..., раз и он дома, но и здесь все спят, он тихо-тихо разбирает вещи и идёт в душ... А потом раз, и он уже в далеком будущем, он на пенсии, или на отдыхе, или на сотом своём дне рождения, или на своих похоронах... То далеко, то близко, как поезд шатается... И все это можно перематывать, отматывать, переделывать, перекраивать, дополнять, убирать неинтересное и наслаждаться этими метаморфозами пока не надоест. А как надоест, взять своё заветное желание и с самого начала и до какого-нибудь интересного места прожить, прожить основательно, во всех подробностях, так прожить, чтобы потом улыбнуться и сказать, да интересная у меня жизнь!
И все бы хорошо, но если часто проделывать подобные путешествия, теряется волшебство и чувственность мечтаний превращается в рутину, в трёп мыслей, в безразличие к прошлому, настоящему и будущему! Приятные горизонтальные перемещения в пространстве и времени переходят в не приятную боль в пояснице. Ограниченное количество водных процедур, в загрязнение организма, а еда состоящая из доширака, плавленого сыра, кофе три в одном и чипсов, в дискомфорт сами знаете где.
Вывод. Путешествия на поезде скучны и даже вредны, если они носят только географическую цель перемещения. Но иногда могут быть полезны детям и неповзрослевшим взрослым, исключительно небольшими дозами, если добавить электрический ход в стихию эмоционального воздуха!

Ноябрь 2019г.

Пять пятнадцать, через пол часа должен придти Витяня, чтобы меня разбудить... Тошнит... Болит голова... Живот... Наверное изжога!?.. Непонятно, то ли хочется есть, то ли курить... Я все же пытаюсь заставить себя хотя бы вздремнуть... Но мысли вчерашнего бунта, прошлых обид и сильный сушняк мешают этой необходимости. Надо поспать... Надо... Вечер, дом, ругань... Думать о чем то другом...
Старое здание Черемховского отделения Почты России как и многие другие сооружения эпох, которых я не знаю, кажутся мне, особенно сейчас, гигантскими монстрами, но не страшными и безобразными, как в фильмах про ужасных уродов, а скорее одинокими и забытыми, как в добрых японских мультфильмах... Миядзаки... За окном постепенно просыпается город..., одиночные машины..., далекие сигнализации..., поезда через каждые десять минут везут куда то лес.. торопятся, надо успеть до начала рабочего дня..., об этом постоянно кричит этот невнятный голос..., а холодное, бетонное существо, по имени Почта, кажется только успокоилось и уснуло, и теперь умиротворенно дышит мне в ухо... Да, удобство этой дерматиновой кушетки, оставляет желать лучшего, и остается довольствоваться тем, что на ней спали, наверное, все здешние сторожа, начиная с тех, чей сон прерывал ямщицкий колокольчик... Стены, стены обычные, коридорные, точнее оконно-коридорные, соединяющие два крыла двухэтажного здания, оконным туннелем по второму этажу... Потолок, не то что бы грязный, а как во всех бюрократических организациях любого провинциального поселения, загадочный... А эта облезлая пальма походу здесь самая мудрая, потомок пальм, которые стояли в старом театре, и сюда её принесла, после покупки новенькой стенки в кредит, из-за нехватки места в двухкомнатной квартире на третьем этаже пятиэтажного панельного дома, какая нибудь заслуженная работница почтамта, дочка первой черемховской театральной уборщицы, которая до пожара успела урвать отросток одомашненного подобия... Нет, не могу больше, так можно свихнуться, пойду будить Атамана.

 Атаман. Пока просто Казак, точнее Казачек, но не уменьшительно ласкательное по национальному признаку, а социально формальное по фамилии. Виктор Алексеевич Казачков. Человек щуплого телосложения, со слабым зрением, тридцати трех лет отроду, прошедший «малолетку», несколько переездов, нарко-бандитские девяностые, в которых он принимал активное участие, и имел не плохой вес, по его же словам, на весах кровавого времени. Женат, четыре раза. При чем два раза по любви, два раза по пьяне и два раза на одной и той же женщине, Людмиле, с коей сейчас и находится в супружестве. Отец троих детей, один из которых - приемный, сын Людмилы, второй - родной, от первого брака, что был ошибкой и закончился гибелью молодой жены от цирроза печени, и третий - общий, общий с нынешней супругой. Человек по детски открытый и не по детски застенчивый, с темным прошлым и кромешным будущем. Сейчас лежит в форме сухого бублика на маленьком письменном столе, стоящем в углу коридора под лестницей первого этажа, который он скорей всего должен был вынести на свалку еще в прошлую смену. Лежит и храпит, храпит тихо, украдкой, будто боится кого то разбудить... Еще десять минут до будильника, пусть спит...

 В кондейке, которая ночью мне казалась куда козырней, сейчас стоит стойкий табачно-пивной перегар и безысходная унылость, унылость неотвратимого похмелья и чувства жалости самого к себе... Фу-у, пиво... Но другой влаги нет, поэтому... чуть-чуть... а много и не лезет... Во, теперь спать захотелось... Спать..., спа... Сука! Звонок! Звонок будильника старой Витяниной Нокиа, чтоб его... Пох.. Я сплю... Сплю сидя на одном из двух старых, потрепанных стульев, стоящих в маленьком тамбуре, перед двумя смежными бытовыми кладовками, где не понятным образом по мимо стульев и меня, расположились тумба с половым ведром и большой старый письменный стол, со всеми необходимыми атрибутами сторожевой жизни, с пластмассовым электрическим чайником и стеклянной пепельницей, которую я чуть не перевернул, когда засыпал...
 Семь часов утра. Я проснулся две минуты назад от сильного желания снять носки и жуткой боли в шейном участке позвоночника, две минуты соображал, что да как, пока не сработал мой будильник на телефоне... Вспомнил, у Витяни такая же мелодия... Кстати где он? По его плану, видать не раз отработанному, он должен был меня разбудить в пять сорок пять... Пойду гляну...
 Город уже почти встал, а наш герой спит, спит в коридоре Черемховского отделения Почты России, где он подрабатывает сторожем ночной смены, с графиком сутки через двое, в свободное от основной работы время, за девять тысяч рублей в месяц, и это на полторы тысячи больше, чем ему платят за рабочего сцены местного Дворца Культуры. Спит как младенец, точнее как мальчик, лет семнадцати, пришедший с дискотеки в часа три ночи, и еще около часа прокручивавший в голове все моменты гулянки, но остановив свой подсознательный экскурс на облике какой нибудь милой, подвыпившей особы, которая подмигнула ему в танце, отключился, с той же улыбкой, что была на нем несколько часов назад, во время этого инцидента... Без очков его лицо будто помолодело, вот если бы не черная щетина, я б его и не узнал... А так, Витяня Казачков, только с маленькими глазами, с линзами они вроде больше... О-о просыпается.

        -Витяня, время, вставай, щас люди уже придут... (иду в его сторону)
 Казачек (явно не понимая ни чего, одновременно пытаясь слезть со стола и надеть очки, угрожающе испуганно, полушепотом) - А? Кто? Ты? Ты?
         -Да я это, Витяня, не гони, это я, Макс, ты чё?
 Казачек (пытаясь разглядеть,протирает очки, не понимая) — Максимка, ты? А? Сколько время? (смотрит)

 Молча, еще не совсем осознавая происходящее, но по видимому догадываясь о чем то не реально реальном, с непоколебимым видом, слегка покачиваясь и икая, он прошел мимо меня в кондейку. Осмотрелся. И не подавая явной радости, что все на месте и в своем естественном виде, приземлился на стул, одновременно сделав несколько глотков оставшегося, уже изрядно выветрившегося, совершенно невкусного пива... Меня передернуло...

  Казачек (со свойственным только ему наркоманским акцентом) - А где Петюня? Он че не приехал? Он же собирался...
Помирился, правда не сразу, я его пол часа в такси ждал...
  Казачек (сделав еще пару глотков) — Со своей?
Ну.. да..
  Казачек (перебив, пытаясь закурить) — Он мне ночью звонил, говорит ща приеду..
Когда?, когда я спал?
  Казачек (уже смакуя сигарету) — Ну..., только я не понял куда, а так воще как, нормально все? Ни че не помню... Ты че не пьешь?
Не, не лезет. Ну вроде да, приехал, потрындели, ты все рассказывал как ты тут чуть с одной почтальоншей не замутил...
  Казачек (довольно) — воще нормально посидели, еще б чуть чуть и я б ее...
Витяня, сколько можно, всю ночь одно и тоже...
   Казачек — Да ладно, Максимка, все нормально, я че, я же так, не надо...

 Стальная, уличная дверь глухим, тяжелым ударом об металлическую окосячку прервала пламенную речь оратора. Я встрепенулся, и тупо глядя на невозмутимого Казачка выпученными глазами, как школьник начал прятать улики ночной посиделки...

   Казачек (уверено, показывая всем своим существом, что я напрасно      кипишую) — Да это Валюха...

 Меня почему то не успокоило это заявление и я продолжил убирать бутылки, предварительно одев ветровку...

   Казачек (двигаясь в сторону коридора, с какой то не понятной радостью) — Валя, привет, чего это мы сегодня по раньше...

 По коридору с огромной скоростью пронеслась тень, мимо кондейки, мимо Казачка, мимо меня, пытающегося запихнуть пустые бутылки под стол, мимо света лампы накаливания, в темноту, где совсем недавно спал Витяня и чуть выше пытался уснуть я...

   Казачек (стремительно, следом за тенью Вали, все с тем же узнаваемым акцентом) — Валентина Николаевна, там сегодня должна придти машина...

 Его голос, также как и Валентину поглотила неизвестность. Я остался один. Закончил с бутылками. Убрал второй стул в кладовку, от куда, по приезду в эту бетонную сказку, мне и предоставил его, ее ночной хозяин. Надо идти спать. Куда? Время, восьмой час утра, скоро на работу, домой!?, домой смысла нет, следовательно...

    Казачек (вернувшись, немного возбужденным и сильно озабоченным, суетясь достал из под стола пиво, сделал глоток) — Максим, ты присядь, я щас, там машину приму...
Не, Витяня, я пойду, вечером увидимся, меня че то рубит... На работу скоро... Там как? Закроешься?
    Казачек (на суете) — Не, так прикрой, щас уже девчонки приходить начнут...
Ну ладно, давай, сильно не пей...
    Казачек — Но, давай, созвонимся (через О)...

 Тяжелая серая дверь открыла за собой прекрасный вид, вид утреннего безлюдного города и внезапно выпавшего снега, уже не первого, но все еще внезапного, на пока еще зеленую траву, в середине моей двадцать седьмой осени,... Холодно.... Сибирь, мать её... Запахнулся... Огляделся... Светофор подмигнул зеленным... Пошел ка я..., домой! 

 Ночной город, за стенами монолита, казался оживленней....
 Сейчас же, будто время остановилось, и остановилось специально для меня, для того чтобы я осмотрелся, и выбрал путь. Но, сука, в безвременном пространстве так холодно, что остановка равносильна падению в ледяную прорубь и мысль только одна, быстрей согреться.

 - Есть курить?

 Остановил мой быстрый шаг голос молодого человека, явно с бодуна, остановившегося напротив меня. Я оглянулся, их было трое, судорожно, наверно от холода, дал ему три сигареты, одна из которых упала на свежий, рыхлый снежок... Он что то сказал, но я уже был далеко..., далеко в себе... и за десять метров от него...
 Мое сознание было светлым как ни когда и будто всё, что происходило до этой секунды, осталось там, далеко далеко. И вся эта ночь, все предшествующие дни, все временные отрезки моей жизни, мысли, звуки, слова, всё, до этого акта самопожертвования холоду, были в прошлом. Я иду, иду быстрее мысли в тепло...

2013г.